| На темной улице, освещенной лишь парой фонарей, стоял мальчик. Его маленькие ручки двигались быстро, перебирая карты. Внезапно одна из них поднялась в воздух и начала парить над его ладонью. Прохожие зеваки замерли от удивления. Мальчик улыбнулся и протянул руку к карте. Она исчезла прямо перед его пальцами. Толпа ахнула. Затем карта появилась вновь, но уже в другой руке мальчика. Удивление сменилось вздохом восхищения. Это не было волшебством, от того и вызывало восхищение. Это был обычный карточный фокус.
Майлз никогда не знал своей матери. Ее призрачный образ отпечатался в его памяти фигурой хрупкой, тонкой и до щемящей душу тоски уязвимой. Только образ. Сладкий, нежный запах кожи с ее запястья и мягкость прикосновений ее рук. Все это казалось таким далеким, что временами вызывало мысль о том, будто все это просто сон. Оборотная реальность той, с которой ему приходилось сталкиваться в осознанном возрасте. Потому что руки его отца нежными никогда не были. Его обидные, выплюнутые в лицо слова отдавали тошнотворным запахом алкоголя и сигарет, а раскрытая пятерня своим шлепком могла заставить мириады ярких точек заплясать в крепко зажмуренных глазах. Отец им так и говорил: «Толку от вас никакого, одни расходы, а где выгода?». Он старался. Очень старался не выводить отца из себя и всегда переживал за старшую сестру. Молчаливую, отстраненную и, пожалуй, единственную, кто в этой семье хотябы пытался быть нормальным человеком.
Отец учил мальчишку воровать. Мальчишка слушал внимательно, впитывал как губка и отхватывал оплеухи на улице, если попадался. Но все это было не так страшно, как если бы он вернулся домой без единого цента в кармане. Родителей не выбирают, да? Родителей мы любим и принимаем такими, какие они есть. Майло ненавидел своего отца. Ненавидел каждый раз, когда он снова и снова поднимал руку на них с сестрой и искренне желал ему самой мучительной смерти, которая только могла быть уготована смертному человеку. И с каждым синяком на тонкой, нежной, бледной коже эта ненависть росла в нем. Медленно капая в чашу его безграничного терпения. От самого глухого дна и до самых широких краев, предела, которым, казалось и не существовало.
Я ведь не просто так сказал, что мне будет лучше одному. Не потому, что я так думал, а потому, что вдруг я полюблю кого-нибудь, и мы расстанемся — и я не смогу это пережить. Быть одному легче, потому, что вдруг ты поймешь, что не можешь без любви, а её больше нет? Вдруг тебе понравится, и ты к ней привыкнешь? Что, если ты построишь свою жизнь вокруг неё, а потом она исчезнет? Вы сможете пережить такую боль? Потеря любви как повреждение органа, как смерть. Разница в том, что смерть — это конец. А это? Это может продолжаться вечно.
Майлз очень любил свою старшую сестру. Любил так, что вся его вселенная концентрировалась в одной точке. В ее жизни, в ее душе, в ее кроткой, но такой теплой улыбке. Но, наверное, кто-то из них должен был сдаться первым? И, святые небеса, никто не думал, что сдастся именно она. Ее тело младший брат нашел в маленькой комнате, что они делили на двоих. Никаких предсмертных записок, никаких намеков на то, что она исчерпала свой ресурс. Девушка сделала все по-тихому. Так, чтоб никто и не смог подозревать о ее решении уйти. Наверное, повеситься было проще, чем продолжать выносить нападки отца. Она разбила ему сердце. И чаша, переполненная ненавистью, треснула и накренилась, разливая по венам горячую, кипящую все эти годы злость.
Что произошло дальше, Дамер помнит урывками. Было слишком много коротких вспышек, отражающихся в темноте, когда свет в помещении закоротило и выбило. А дальше - резкий запах горелой плоти и гробовая тишина. Только бешеный стук сердца где-то на уровне горла, звенящие пробки в ушах и спазматическая боль в желудке, снова и снова заставляющая выворачивать внутреннее содержимое на потертый дощатый пол. Еще никогда в жизни он так сильно не желал смерти.
Люди не могут не тянуться к другим. Как бы сильно нас ни унижали, как бы сильно мы ни расплачивались, мы всё равно надеемся на то, что какой угодно, но еще хоть один-единственный человек примет нас таким, какие мы есть.
Но в его жизнь вошёл ангел, который открыл ему глаза и не дал умереть. Через пару дней после случившегося, его, истощенного, в жилище насквозь пропитанном трупной вонью и гарью, рядом с двумя мертвыми телами, нашла ОНА. Женщина, чей образ спасительницы вытеснил из головы остальные воспоминания. Не было больше никакого призрачного образа любимой матери. Не было больше единственно любимой сестры. Не было больше темного силуэта, отца, окончательно помутившего неокрепшее сознание четырнадцати летнего мальчика. Та, что раскрыла ему глаза и, черт подери, как же было хорошо с распахнутыми глазами. Сейчас он мог смотреть. Видеть, как встаёт солнце, как постепенно гаснут огни ночного города. Он видел то, что никогда не замечал и не видел раньше. Благодаря ей. Потому что она смогла принять его таким, какой он есть. Несмотря на то, что он всегда был ничтожеством. Дом очага стал для него домом, которого у него никогда не было. И ему больно осознавать, что политика этого места иногда заставляет снова наполняться ту самую чашу, что неаккуратно и на скорую руку была склеена. Кто знает, когда с ее бортика капнет. пример поста Как Нат и ожидал, машина заглохла еще до того, как он добрался до своего ближайшего схрона. Ожидал, но в какой-то момент почему-то свято поверил, что если он будет ехать чуть медленней, это покроет расход бензина и окажется хотябы чуть ближе. Но, нет. Так и знал, надо было прыгать в другую тачку. Да, именно прыгать. Именно так он попал в эту. Через открытое окно. Ибо раздупляться еще и на открытие двери ключиком у него не было времени. Сложно успеть все, когда за тобой бежит огромный шкафообразный мужик, обещающий похоронить тебя по кускам за сараем своей небольшой фермы. В скорости ты выигрываешь только потому что мелкий и худой, а у бывшего морпеха за пять лет бока успели заплыть приличным слоем жирка. Одышка не позволила ему так же ловко перемахнуть через заграждение как ушлый циркач и догнать его. А стрелять он начал слишком поздно. Когда Натаниэль с паники сначала начал сдавать назад и едва не зацепил бедолагу бампером, вовремя тормознув. Выстрелы послышались когда парень проорал в открытое окно нелепое «ИЗВИНИ!» Не извинил. Короткие и беспрерывные, разбили заднее окно, наделали сквозных дырок в лобовом, пока истерично вжимая педаль в пол, Лестер практически сполз под приборную панель, умоляя все высшие силы, чтобы патроны в магазине этого конченого закончились быстрее чем он въедет в ближайшее дерево. И когда чудо свершилось и он смог высунуться для того, чтобы посмотреть вперед, лесопосадка уже была слишком близко. Резкий тормоз мотнул машину вбок. нехило так тряхнуло, когда по касательной снесло фару. Лестер не хило приложился носом прямо о руль и ему показалось, что неприятный хруст он слышал даже в ушах. Но зато смог выехать на дорогу и, оглянувшись, теперь уже просто постараться уехать подальше. Пока морпех перезарядит свой карательный элемент обмундирования, Натан уже свалит. Все получилось не так, как он хотел, но получилось. У него была машина на ходу, его рюкзак был набит припасами, а в бардачке пассажирского сидения лежала бутылочка еще не початого хеннесси. Видимо, хранившаяся на заначку и судя по малому объему тары, когда-то просто украшавшая полку чьего-то бара. Не упиться, а для души. Для души сейчас как раз таки и не хватало. Сердце до сих пор билось как бешеное, а руки на руле мелко дрожали. Адреналин разгонял горячую кровь, а растрепавшиеся, выбившиеся из-под капюшона волосы неприятно прилипали ко лбу. Жив, цел, почти не обосрался. А остальное уже — мелочи жизни. Бывало и похуже.
И вот теперь он здесь. Пытается разобраться, где именно. Закинув ноги на водительское сидение, развалился на заднем вместе с картой и бутылочкой коллекционного. Вообще, он примерно представляет докуда успел доехать. Даже не представляет. Он знает, на какой развилке сейчас стоит. Просто немного сомневается, ибо именно в этот схрон он не заглядывал уже пару-тройку месяцев так точно. Или тянет время перед очередной вылазкой. Так сложно после отдыха идти и чем-то заниматься. Как на работу устроился, честное слово. Но, по сути, так оно и было? Одиночкам нынче туго. Нужно как-то выживать. Натаниэль Лестер быстро смекнул, что на правде и честном слове вывозить в нынешнем мире нельзя, а прибиваться к поселению себе дороже. Его вполне устраивало и так. Паразитический образ жизни среди мелких групп. Я поживу недельку с этими, а потом, забрав все самое ценное, свалю под покровом ночи к другим. От того и припасы в его тайниках не кончались. От того и приходилось меньше беспокоиться за людей. Главное — меньше смотреть им в глаза. И уходить будет легче. Первые, вторые, третьи, четвертые. А потом уже начинаешь привыкать. Вот и Натан со временем привык. Хоть и говорил себе периодически, что даже крысы живут группами. Впрочем, он никогда не отрицал, что по сути своей является существом похуже крысы. Некий паразитирующий элемент в сложившейся за год эпидемии новой пищевой цепи. Но сюда он приехал не для того, чтобы паразитировать. Сюда он приехал для того, чтобы немного отдышаться и продолжить свой путь. Вот уже из ночлежки можно будет двигаться дальше. У него на плечах висело несколько еще невыполненных поручений, за которые стоило бы взяться в ближайшее время.
Он не ожидал. Где и что именно он сделал не так, Натаниэль понятия не имеет. Он в который раз падает в снег и промерзшими трясущимися руками разворачивает насквозь промокшую, разодранную в местах заломов карту. Вспоминает, где именно бросил заглохшую машину и какой именно дорогой шел. Он ведь точно правильно выбрал направление. Он был на той чертовой ферме не менее десятка раз за все время и знал, как подойти к ней с любой стороны. Но теперь, вглядываясь в огромное, зыбкое, черное нечто вокруг себя, понимает, что, блядь, заблудился. До этого вполне себе приемлемо работавший динамо-фонарик вдруг заскрипел и неприятно крякнув, "встал", заставив давить практически окоченевшим пальцем на мелкий рычажок, но тот не поддавался. Ранее, будучи хоть в каком-никаком, но свете, было как-то... Спокойней, что ли? Но теперь, когда единственный источник погас, Лестеру показалось что вместе с ним погасла и его вера в благоприятный исход. Он задерживает дыхание и, бросив в снег теперь уже бесполезную вещь, пытается подсунуть замерзшие ладони себе под куртку в поисках хоть какого-то тепла. Лучше от этого не становится. Вслушивается в окружающую тишину и оглядывается, стараясь привыкнуть к темноте. В его сумке была свеча, укрытая в небольшой банке. В одном из его карманов должны были быть спички. Толку от этого всего мало, но даже с этим стало бы спокойней. Хоть немного. Он устал, замерз и хочет спать. Но понимает, что должен идти дальше. Пальцы не слушаются, когда Натаниэль пытается зажечь отсыревшую спичку. Банка стоит на карте и ждет. А он продолжает драть темную сторону на коробке и с каждой выброшенной спичкой нервничать все больше. Где-то за спиной деревья ожили и пришли в движение. Одинокий ходячий выполз из-под густых еловых веток и остановился, будто принюхиваясь. Медленно отложив спички к банке, Лестер потянулся к закрепленному на рюкзак пистолету, но в какой-то момент остановился. Если он выстрелит, а где-то поблизости ошиваются его дружки, он просто не сбежит. Ноги, даже будучи упакованными в высокие зимние ботинки, промерзли до ломящих на них пальцев. Он сомневается, что может идти. Ни то, что бежать. Пока он взвешивал все "за" и "против", зомби, неровной, покачивающейся походкой двинулся в его сторону. Один шаг. Два. Три-четырепятьсшесть... Дальше Натан уже не считал. У живого мертвеца включилась вторая скоростная, едва инстинкт подсказал ему, что тело перед ним живое и все еще дышит. Принимать решения уже поздно. Он успевает только выдернуть нож из чехла у себя на бедре и вытянуть перед собой свободную руку до того, как грузная туша обрушивается на него всем своим весом. Чувствует, как под ладонью, уперевшейся ходячему прямо в грудь, проваливается сгнившая плоть. К счастью, ему, завалившись на спину, хватает размаха, чтобы загнать острие ножа зомби в висок. К несчастью же только одно... Понятия не имеет, что было во рту у этого ублюдка, но когда зловонная пасть раскрывается, все ее содержимое валится прямо Нату на лицо.
Сдержать рвотный порыв сложно. Скидывая с себя уже недвижимую тушу, Лестер резко переворачивается и поднимается на колени, чтобы в один рывок стянуть с себя испачканный бафф. Его рвет. Долго, мучительно, скручивая опустевший желудок тяжелыми, спазматическими приступами до проступивших на глазах слез. Он уже не понимает, от чего именно его трясет больше: от холода, страха, отвращения, или боли. Но прекрасно чувствует, как внутри нарастает настоящий панический приступ. Эта.Херня.Едва.Не Попала.Ему.На.Кожу. Нет, он прекрасно знал, как происходит заражение, но спусковой механизм уже отщелкнут и это не остановить. Дыхание вырывается из груди неровными, сорванными, сбитыми толчками, когда его наконец отпускает. Парень цепляется за свою куртку, нервно и дергано, раздирая на ней кнопки. Звякнул металлический замок и куртка отправляется на снег вслед за баффом. За ней же - кожаные перчатки. В эту секунду пробирающий до костей холод - последнее, что его волнует. Ему нужно избавиться от каждой вещи, на которую попала эта "грязь". И вот теперь, когда все это оказывается на земле, Лестер начинает потихоньку приходить в себя. Его дыхание все еще такое же шумное и неровное, а под тонкую водолазку забирается промозглый колкий ночной ветер, а его самого, кажется, лихорадит. Нат подтягивает к себе рюкзак и вытаскивает оттуда честно украденный у дочери морпеха широкий длинный шарф. Набросив тот себе на голову, несколько раз свободно обматывает шею. Идти. Я должен идти. разбитым носом снова пошла кровь. Он утирается теплой вязью шарфа и вытащив из рюкзака только бутылку воды, бросает свою поклажу здесь. Жалко, но он понимает, что сил тащить рюкзак дальше у него просто нет. Если ему удастся найти схрон, там было все, что нужно для того, чтобы обогреться и постараться не сдохнуть до утра.
Ему все-таки удается зажечь свечу в банке. Подцепив ее за веревки, Натаниэль на ватных ногах продолжает двигаться дальше в никуда. Полагаться на карту бессмысленно. Он не знает, куда его занесло, но с упорством самого бойкого осла идет вперед. Пока не утыкается лбом в деревянную постройку. Понятия не имеет, сколько именно времени он шел. Но, наконец поднимая голову, он осматривает покосившийся сарай и идет вдоль него, чтобы обогнуть. А дальше сердце ухает в пятки. Он дошел. Он нашел эту гребаную ферму! Будь она не ладна! Он клянется, что как только немного оправится, вытащит отсюда все свои пожитки и перетащит в другое место! Ебаный дом-призрак чуть не убил его! Испарился в никуда и теперь материализовался из неоткуда! Ну и черт с ним! На сегодня он прощен. Сегодня Натан поднимается по порожкам и упирается руками в его дверь. Но прежде чем толкнуть, понимает, что та не закрыта. Даже сейчас, своей совершенно не соображающей головой он способен вспомнить, что совершенно точно закрывал ее, когда уходил отсюда в последний раз. Просто потому что не мог не закрыть. Просто потому что всегда закрывал все двери. Он убирает руки и медленно идет вдоль окон, которые в свое время занавешивал лично, а теперь в каком-то роде даже жалеет об этом. Он не может заглянуть и убедиться, что там нет ходячих. В практически тупиковом помещении у него будет меньше шансов. А если люди? Люди обыскали бы дом. И если бы и не нашли его нычку, то там, в кухонном гарнитуре, все еще лежали свечи и спички для того, чтобы обеспечить себя хотябы каким-никаким освещением. Тем не менее, больше опасаясь живых, а не мертвых, Лестер решает зайти с вышеупомянутой кухни. Ну, как зайти? Он настырно лезет в не заколоченное окно и едва ли не вваливается в комнату, стараясь наделать как можно меньше шума. Здесь было слишком тихо. Особенно на фоне звона в собственных ушах.
Натан таки вытаскивает из бедренной кобуры пистолет и положив промерзший палец на спусковой крючок, медленно, как можно тише двигается по помещению. Приложившись плечом к одному из дверных косяков, он опасливо заглядывает в комнату, но та была пуста. Зато в соседней явно было какое-то движение. Глухой звук заставил парня вздрогнуть и вытянуть руку с крепко сжатым в нем оружием. Бежать отсюда — бессмысленно. Этот дом сейчас — его единственное спасение. Там, за его стенами, он просто сдохнет как собака. Здесь же он еще может попытаться отбить и свое место и свои вещи.
Грузную темную фигуру у дивана Лестер замечает сразу же, как только выворачивает из-за угла другой комнаты. В тусклом свете весящей у него на предплечье банки он не может рассмотреть, живой перед ним человек, или нет. Но для ходячего фигура слишком неподвижна и неестественна. А еще, Натан не чувствует привычной, тянущейся за ними вони. Пугает? Да. Тем не менее, ему нужно подойти ближе, потому что, в случае чего, просто рискует не попасть незнакомцу сразу в голову. Слишком медленно, но зато тихо. Ему кажется, что он слышит тяжелое дыхание уперевшегося головой в диван человека. Ему кажется, что собственное еще громче! И свет. Чертова свеча, все еще мотыляющаяся на веревках у него на локте! Он вспоминает о ней слишком поздно, но уже упирается дулом пистолета в чужой затылок, до конца не зная, сможет ли вовремя нажать на спусковой крючок промерзшим пальцем, если что-то пойдет не так. - Ты блядь еще кто и какого хера тут забыл? - Вообще, это, наверное, совершенно не то, что ему следовало сейчас сказать. Но Натаниэль никогда не был гуру связного мышления в те моменты, когда все вдруг начинало идти по пизде. - Подними руки медленно, чтобы я видел их и повернись. Я не убиваю живых, но, клянусь, если ты дернешься, я быстро поменяю свое мнение.
| |
